— Твое сердце.

— Отдай мне его! — взмолился Блэк, сознавая при этом, что его мольба — самое странное из того, что приключилось с ним во сне.

Сама мысль о том, что он способен кого-то умолять, была для него ужасна. Этого просто не могло быть — и однако же было.

Устыдившись своей слабости, он бестрепетно шагнул вперед и воззрился во тьму под капюшоном. Сначала он различил лишь размытые и беспорядочные беловатые пятна. Но вглядевшись пристальнее, до боли в глазах, увидел, как пятнышки света и черные кляксы слились воедино и превратились в стеклянно блестящую ткань. Она завибрировала, покрылась складками, выпуклостями и впадинами — и образовала некое подобие лица.

Лицо было мужское и такое зловещее, какого Блэк отродясь не видал. А подобное признание чего-то да стоило, ибо за семьдесят один год жизни на Земле и двадцать на планете Реки Блэк исходил оба мира вдоль и поперек и навидался всяких лиц, в том числе отмеченных печатью абсолютного зла и деградации.

Но черты, обозначившиеся перед ним, не поражали скотскою злобой или отсутствием смысла. Зловещий вид им придавала какая-то особая резкость и сила — пробивающаяся сквозь человечье обличие животная мощь, скрытый напор звериной энергии, сдерживаемая исступленность бунтарства.

Черты поражали своею противоречивостью: лоб был высок и гладок — лоб мыслителя, в то время как выступающие скулы, впалые щеки, полные губы, крупный прямой нос, энергичные челюсти, тяжелый и круглый как кулак подбородок, а также мрачные, хотя и пронзительные, глаза принадлежали скорее человеку действия.

Соединенные вместе, они приводили на память падшего Люцифера и страждущего Прометея. Люцифера, жаждавшего весь свет объявить своим царством. Прометея, укравшего огонь не для себя, а для пигмейского рода человеческого.

Лицо дьявола и бога.

Лицо, забыть которое нельзя.