Короче говоря, в одной из наиболее драматичных сцен книги одноногий капитан Ахав бранится, поскольку его тяготит зависимость от корабельного плотника, который мастерит ему новую конечность из слоновой кости. И он кричит — он никогда не говорит спокойно, он всегда кричит, или орет, или вопит: «О жизнь! Вот стою я, горд, как греческий бог, но я в долгу у этого болвана за кусок кости, на которой я стою. Будь проклята эта всечеловеческая взаимная задолженность, которая не желает отказаться от гроссбухов и счетов. Я хотел бы быть свободным, как ветер; и вот имя мое значится в долговых книгах всего мира. Я богат… но я в долгу за самую плоть моего языка, каким я сейчас выхваляюсь».

— К чему ты клонишь? — спросил Блэк.

— О, да ты сердишься! — воскликнула Филлис. — Полно, не стоит. Я вовсе не намекаю, что ты еще один одержимый манией Ахав или что твое стремление достигнуть истоков Реки сравнимо с его безумной охотой за белым китом.

— Да неужели?

— Давай не будем спорить, Дик, особенно с утра пораньше. Ты же знаешь, я давно прекратила все попытки убедить тебя, что нам следует остаться в Телеме и закончить свою работу здесь. Куда ты, туда и я. Это дело решенное, и незачем о нем говорить.

Я просто хотела сказать, что от любого рожденного на свет человека остаются лишь кости, если не меньше, — остается лишь горсточка праха. И все же некто или нечто восстановило эти кости, и облекло их плотью, и поселило людей в долине. Зачем, и как, и кто это сделал — нам ничего не объяснили.

— Это для меня не новость.

— Двадцать лет назад, — продолжала Филлис, — по здешнему летоисчислению, все человечество, за исключением идиотов и детей младше пяти лет, пробудилось от смертного сна на берегах Реки. Это был день великого вопля, день, когда единый вопль исторгся из глоток миллиардов рассеянных по долине людей, — великий вопль, в котором смешалась масса эмоций, но ужас все-таки преобладал. Ибо никто из воскресших, как бы ни уверяли они в обратном на Земле, по-настоящему не верил, что восстанет из мертвых.