Разговорчивый патрульный счел за лучшее промолчать. Откуда-то появился большой черный мешок. Патрульные запихали в него тело и, перебрасываясь шуточками, поволокли по коридору к лестнице. Контролер сверился с наручным нанокомпьютером.
– Похороны в среду, шестнадцатого, 15:26, четвертый крематорий, – сказал он сжавшейся у стены женщине. – Уровень похорон семнадцатый, зато за государственный счет. Четыре рекламных места. Три заполнит Управление, на четвертое имеете право вы, как вдова политически ликвидированного. У вас есть что-нибудь на примете?
Ныне вдова только покачала головой.
– Рекомендую фирму Лайт-Шлепс, – посоветовал Контролер. – Это будет символично, и они, скорее всего, накинут что-нибудь сверх обычной ставки.
Женщина едва нашла в себе силы, чтобы кивнуть и не расплакаться.
– Крепитесь, – сочувственно сказал Контролер.
Достал из кармана пачку сигарет, выудил одну. Женщина тихо всхлипнула. Контролер закурил, вздохнул и ободряюще похлопал ее по плечу.
– Таков закон, – сказал он. – Возьмите, вам это сейчас нужнее. Платить не надо.
Будут гробовщики приставать, звоните мне. Он теперь на три четверти государственный рекламоноситель, так что разберусь по полной программе.
Контролер буквально силой вложил ошеломленной женщине в руки пачку сигарет и тяжело затопал по коридору. На Антона с торговцем он не взглянул, но им обоим вдруг стало очень не уютно. Не сговариваясь, они скинулись по десятке, сунули деньги плачущей на пороге женщине и поспешно ушли.
Спустя пару минут Антон с торговцем уже бодро шагали по тротуару прочь, прикрывшись от дождя зонтом с широким силовым коконом. Струйки воды причудливыми зигзагами сбегали по невидимому контуру, зависали на миг в полуметре над асфальтом – там, где проходила граница поля – и крупными каплями падали вниз.
Угловатый броневик полиции Понимания скрылся за серой пеленой дождя, но его незримое мрачное присутствие давило на плечи и подталкивало в спину. Да, одно дело – приветствовать проходящие маршем отряды полиции Понимания на параде при свете дня, и совсем другое – столкнуться с ними же ночью, когда они при исполнении своего сурового долга. В конце концов, безгрешен-то один Маммона.