Непомерно возросшие аппетиты на всё, что только можно было использовать для строительства циклопической фортификации, столкнулись с явным неодобрением заокского соседа, тоже смекнувшего, что мирная жизнь кончилась и, похоже, навсегда, а растущие как на дрожжах банды скоро перестанут ограничиваться деревенским мародёрством. При этом разбирать на стройматериалы собственные «законсервированные», а по правде говоря — брошенные, здания, коих уже тогда вокруг жилой зоны было хоть отбавляй, муромское начальство категорически отказывалось. Конфликт накалялся. Словесные перепалки очень быстро затихли. Никто уже не стрелял в воздух. Начали стрелять во врагов. Сначала изредка. Дальше — больше. Скоро дошло до того, что стройотряды уже носа не казали из городов без сопровождения автоматчиков. Но рост количества вооружённых людей с обеих сторон только подогревал страсти. Каждый выход на спорные территории заканчивался перестрелкой. Сёла, коим «посчастливилось» оказаться в зоне дележа, вырезались и горели. Началась война — Первая Окская, продлившаяся с весны по осень две тысячи двадцать пятого. Результатом её стало оттеснение навашинских вглубь территории и окончательное разграбление железнодорожного добра на протяжении трёх с лишним километров от Оки. Но этим дело не закончилось. Спустя всего восемь лет конфликт разгорелся с новой силой. В этот раз Муром уже не ограничился тремя километрами, и его отряды добрались почти до самых пригородов Навашино, где встретили жёсткое сопротивление и скоро были отброшены назад, потеряв в ожесточённых схватках едва не половину бойцов. Оставшихся сил хватило лишь на то, чтобы сдержать навашинское контрнаступление, призванное продемонстрировать несостоявшимся оккупантам кузькину мать во всей красе. Именно тогда был взорван автомобильный мост через Оку, а железнодорожный превращён в стальную, подвешенную над рекой крепость. После этого установилось продолжительное статус-кво, лишь изредка нарушаемое мелкими потасовками на границе, и продолжалось оно вплоть до семьдесят второго года.