Сейчас над ними будут издеваться, но боли они не почувствуют, и это их утешает.

Я поворачиваю Анну лицом в другую сторону, чтобы не видела происходящего:

- Не смотри туда!

Пока один солдат в полной тишине (а может, и не в полной, не знаю) заливает лицо ближайшего к нему трупа дымящейся жидкостью, другой принимается деловито рубить шею второму мертвецу. Топорик маленький и совсем не острый, поэтому дело идет медленно.

Сгрудившиеся вокруг остальные с интересом наблюдают за происходящим и обсуждают процесс, наверное, в полголоса.

Лицо первого мертвеца под действием жидкости вскипает и пенится, сползая с черепа, как расплавленная пластилиновая маска. Потеряв зрение, он невольно поднимает руку и пытается протереть глаза. Но глаз уже нет - вместо них только серая пена. Его пальцы проникают в опустевшие глазницы, за ними устремляется туда же и кислота.

Один из солдат подходит поближе и даже присаживается над телом на корточки, чтобы получше рассмотреть постепенно оголяющийся череп. Другой отворачивается и начинает блевать, чем вызывает дружный смех и, наверное, подколы.

А тот, другой, с топором, все рубит и рубит. Может быть, топор действительно слишком мал и туп, а быть может, солдат просто растягивает действо, чтобы дать остальным - особенно молодняку - возможность проникнуться происходящим. Голова его жертвы подрагивает при каждом ударе, но в открытых глазах не видно ничего, кроме отстраненной пустой задумчивости.

Проходит еще не меньше пяти минут, прежде чем искромсанная шея наконец разделяется, и солдат отталкивает задумчивую голову, поворачивая ее лицом к остальным.

Еще двое молоденьких солдатиков, из срочников, меняются в лице, видя, как двигаются глаза у головы, продолжающей существовать отдельно от тела. Один из них, кажется, вот-вот готов упасть. На ослабевших ногах он кое-как отходит в сторону, приседает на корточки и мотает головой, разгоняя, наверное, дурноту.