Она сидит так минут пять, потом вдруг начинает суетиться под влиянием пришедшей в голову новой мысли. Она нащупывает на руке пульс и долго прислушивается.

Ну да, ты не оригинальна. Через это проходят все.

Проходит несколько минут, прежде чем она отрешенно убирает руку, на лицо ее медленно наползает полубезумная улыбка, а из глаз выступают слезы.

А вот это зря! Плакать нельзя. Нельзя так бездарно расходовать запас жидкости.

Стоящие рядом и наблюдающие за девочкой тут же бросаются к ней. Как ни упирается новенькая, как ни брыкается, как ни раскрывает рот в беззвучном крике, но трое мужчин валят ее на пол, зажимают голову и тянутся высунутыми языками к ее щекам, на которых поблескивают слезинки.

Я не знаю, кому достаются эти жалкие капельки, мне безразлично. И вообще, эта дамочка мне безразлична.

А те трое не успокаиваются, пока досуха не вылизывают ее щеки и глаза. Только потом оставляют девчонку лежать на полу, возвращаются на свои места и принимают обычную позу - ссутулясь, опустив голову, свесив руки перед собой.

Я бы сейчас подошел к ней, но надежда давно уже потеряна. Я давно не бросаюсь к новеньким в попытке заговорить. Похоже, не осталось на земле ни одного человека, кроме меня, знающих язык глухих. Конечно, можно попытаться разговаривать, читая друг друга по губам, но это почти безнадежно. Тем более, что мимические мышцы работают очень медленно и неохотно, а устают уже после пары фраз, превращаясь в налитую свинцовой тяжестью неуправляемую массу.

Нет, я бы сейчас подошел к ней, но мне не охота пробиваться из своего ряда через частокол спин. В конце концов, спешить некуда. Да и какой смысл. Что нового может мне сказать эта пигалица...

А она отползает в дальний угол, забивается в него, подбирая ноги, сжимаясь в комок, брезгливо утирая рукавом блузки облизанные щеки и глаза.