Зеев не стал проходить в салон, остановился у двери. Дверь оставил открытой, и в спину дуло.

- Да проходи ты, - пригласила Далия. - Я женщина нерелигиозная, мне можно.

- А мне - нет, - сказал Зеев и решил покончить с заданием сразу. - Ты смотрела "Взгляд"?

- Италийский? Смотрела. Работа "Каха"?

- Нет, это мы, "Бней-Иегуда". Я и Аркан.

Далии понадобились три секунды, чтобы осмыслить сообщение. Она, в отличие от самого Зеева, поняла его целиком, со всеми нюансами и скрытыми от Зеева смыслами. Он подумал даже, что она ожидала от своего сына чего-то такого. Далия опустилась в кресло, закрыла глаза, лицо стало белее стены, но, когда Зеев сделал шаг вперед, она предостерегающе подняла руку, и он остался у двери.

Он не знал, сколько прошло времени - может быть, час. Далия, не открывая глаз, сказала:

- Уходи. Ты не виноват, я знаю, но уходи. Я хочу побыть одна.

- Я скажу Хае, чтобы...

- Скажи Хае, что я не хочу никого видеть, пусть она позаботится об этом.

Потоптавшись на месте, Зеев повернулся, чтобы уйти, и Далия сказала ему в спину:

- Никогда нельзя смешивать личные беды с бедами народа. Никогда. Он был неправ.

Она говорила о своем сыне, будто читала главу в учебнике истории том самом, что написала несколько лет назад для еврейских средних школ.

Зеев вышел и закрыл дверь.

Утренние италийские газеты были заполнены огромными заголовками и фотографиями, бьющими на жалость. Зеев из дома не выходил, потому что по улицам Перуджи расхаживали военные патрули, смотрел телевизор, где первые полосы газет демонстрировались крупным планом. Позвонил Арону Московицу и спросил, что происходит с романским телевидением и газетами.