— Входите!

Пембан уютно устроился в шезлонге, воротничок его рубашки был расстегнут, а ноги высоко задраны вверх. В бокале, который он держал в руке, судя по цвету, было неразбавленное виски. На низком столике, стоящем сбоку от него, располагались остатки трапезы, вполне подходящей для человека нормальных размеров. Там же стояли графин, ведерко со льдом и несколько чистых бокалов, а также лежал инструмент — маленькая круглая штука с выпуклой декой и тремя струнами.

Маленький человечек гибко качнулся в шезлонге и поднялся.

— Я так надеялся, что кто-нибудь позвонит, — сказал он радостно. — Почему-то чувствуешь себя ужасно одиноко в этом месте — более одиноким, чем человек в горах за тысячи миль от людей. Присаживайтесь, господин уполномоченный, вот удобный шезлонг. Бокал виски? Спенглер присел на кресло с прямой спинкой. — Это кресло меня вполне устроит, — сказал он. — Спасибо за виски, но у меня нет такого желудка, как у вас.

Пембан посмотрел на него встревоженно, затем улыбнулся.

— Я попрошу принести содовой, — сказал он.

Он снова разместился в шезлонге, нажал кнопку многосторонней связи и сделал заказ.

— Я выглядел удивленным несколько секунд назад, когда вы произнесли свою фразу, — начал он объяснять, повернувшись набок, — потому что у нас есть такое выражение на Менхевене. Когда мы говорим: «У меня нет такого желудка, как у вас», это означает: «вы мне не нравитесь», «мы друг другу несимпатичны». По-нашему это звучит так: «E no ay to stoma».

Неожиданно Спенглер почувствовал угрызения совести, — конечно, Пембан знал, что он здесь не понравился, — а затем в нем поднялась волна раздражения. Черт побери этого человечка! Как ему всегда удается поставить всех в неловкое положение.

Спенглер старался сохранить небрежный, дружественный тон.

— Что это была за песня, которую вы пели как раз перед моим приходом? — А, эта — «Odum Pawkee Mont a Mutting».