Мой дракон.

Когда-то помнится, я пошла на факультет полетов только, чтобы произносить эти слова с гордостью.

Он дернулся, из последних сил поднял голову и посмотрел на меня. "Я устал. Погладь, лхани." — тихо и виновато прошелестел он. Сколько было этих дней, когда я, еще надеясь на что-то, неотрывно таскала драконенка на руках, закутанного во множество тряпок, чтобы не мерз. Ротар мерз постоянно, словно в нем не было того животворного, волшебного огня, свойственного всем драконам. Я учила магическую теорию в загонах, я даже ночевала здесь, чувствуя, как сбоку жмется маленькое костлявое тельце. Драконов не принято убивать, только ждать, когда они подохнут сами. Я ненавидела его привычной, вплавляющейся в самую суть ненавистью, постоянной, и уже почти неотличимой от обычных чувств, как дыхание. Наша маленькая агония на двоих. Дурак тот, кто говорит, что разделенный груз становится легче. Скорее, он лишь вдвойне давит на плечи обоим.

Усталые виноватые глаза. Ротар должен был вырасти, стать большим и сильным и носить меня на своих широких крыльях по небесам всего королевства. Сейчас же он был бесполезен, просто полумертвая груда чешуи, не способная даже встать на собственные лапы. Обряд запечатления не давал мне взять второго, здорового крылатого, пока он еще жив. И смерть — единственное, что освободит нас. Дракон отлично все понимал. Но продолжал жить.

Я подошла ближе, присела рядом, положив руку на его холодную, немного липкую чешую, и он подался вперед, ткнулся измученной мордой в сгиб локтя. У здорового дракона шкура должна быть сухой и теплой, похожей на прогретый на солнце камень. У него же чешуйки были холодными и мягкими, кажется, ткнешь пальцем и навечно останется нестираемая вмятина. Здоровый дракон должен быть гораздо крупнее, чтобы суметь взлететь вместе с всадником, но Ротар был едва ли больше жеребенка и почти прекратил расти в последнее время.