Я подвел ее к двери, вышел на лестничную площадку и показал положение, в котором находился раненый. Потом продемонстрировал место в прихожей, где он лежал. Шарон кивала, сочувственно поглядывая на меня.

Она мне симпатизировала: я не выбрасывал пакеты с мусором из окна, аккуратно оплачивал уборку подъезда, не водил проституток. В конфликте с марокканкой, проживавшей подо мной, Шарон держала мою сторону.

Я, как мог, обрисовал внешность и одежду убитого.

— Молодой… Черный… В джинсах…

— Эйфо? — спросила она, уходя, улыбнувшись в последний раз грустной своей улыбкой.

Я не понял.

«Где?» — спрашивала она.

—Ма «эйфо»?

«Что „где“?»

Черт возьми!

«Один булка…»

Она спрашивала про труп.

К прибытию полиции трупа в моей квартире не оказалось!

Я появился в столичном банке «Независимость» за год с небольшим до гибели Камала Салахетдинова.

Это было на другой день после звонка в редакцию.

Банк выглядел солидно, занимал огромный, отделанный заново светлый особняк с широкой парадной лестницей, имеющей круговые галереи на всех четырех этажах.

Секьюрити внизу пропустили меня, лишь мельком взглянув на просроченное редакционное удостоверение,

Тут не грешили бдительностью.

Между тем начиная с девяноста четвертого года, после первого нападения на коммерческий банк, когда преступники захватили в центральном офисе «Тори-банка» почти миллиард в валюте, в Москве существовала прямая угроза любому кредитному учреждению.

Прежде чем направиться к президенту банка, я побродил по коридорам. Глазами специалиста оценил положение с охраной.

Обстановка в банке напоминала домашнюю.

Секьюрити, сидевший у монитора, на протяжении нескольких минут ни разу не взглянул на экран. Происходившее у подъезда и в переулке оставалось вне его интереса.

Кабинет председателя совета директоров Камала Салахетдинова я узнал по направленному «глазу» под потолком на втором этаже. Никакой вывески на двери не было.