Он скакал на мустангах в североамериканской прерии, скользил на водных лыжах по изумрудной поверхности южных морей, пересекал Гренландию на лыжах, вдыхая чистый морозный воздух. Он испытал все. Но в глубине его души гнездилась неукротимая тяга к космосу, и однажды где-то в тропиках, когда он поднял голову к ночному небу и увидел крупные звезды, его охватило мучительное желание видеть их на обзорном экране или через стекло иллюминатора. Он был человеком математического склада – и поэтому, проанализировав мысленно свое состояние, понял: Земля никогда не станет его родиной.

Он был этеллитом.

Но его помощник был человеком, родившимся на Земле.

Глорин видел, что Коев тоскует по родной планете, но не понимал его. Однажды вечером, когда из кают-компании вновь донеслись шум ветра, чириканье птиц и шелест дождя, он не выдержал и пошел туда. Юноша сидел, обхватив колени руками и уткнувшись в них носом. Фильм был стереоскопическим, и тот, кто смотрел его, испытывал ощущение, что находится на Земле, в еще не просохшей от недавнего дождя березовой роще.

Глорин всегда избегал споров и бесед, но в тот вечер, увидев выражение лица помощника, он вдруг заговорил горячо и отрывисто, желая убедить Коева в том, что Земля вовсе не прекрасна и что не стоит о ней скучать. Слова были неуклюжими, грубоватыми, шершавыми. Юноша внимательно слушал его, не меняя позы, а когда Глорин выдохся, сказал, вернее спросил: «Вы – этеллит?» И, прежде чем Глорин успел ответить, проронил: «Извините, шеф»,- и выключил кинопроектор…

Только на следующий день Глорин понял, что же толкнуло его на спор. Он завидовал Коеву, завидовал тому, как он любит Землю и скучает по ней. Глорин любил космос, но не мог скучать по нему. Космос был кругом, он окутывал Рестину, вплотную подходил к ее поверхности: на этой планетке шестого класса не было атмосферы. Рестина не вращалась вокруг своей оси, на ней не было смены дня и ночи, а были дневная и ночная поверхности. Станция Глорина находилась на стороне вечной ночи, среди мрачных скал и метеоритных кратеров, и звезды, смотреть на которые так нравилось Глорину, были все время у него перед глазами.