Видать, приняли за своего — выглядел Кондратич так же неважнецки: поношенный сюртучок с застиранными полинялыми брючками; схваченные проволокой носки старых ортопедических ботинок; крючковатые пальцы, побитые артритом; желтый зоб щитовидки над измятым воротом рубашки… Тяжелый запашок, исходивший от пожилого мужчины, имел, однако, другое происхождение — не глупости человеческой, а беззащитной слабости его перед многочисленными недугами.

— Слышь, подкинь, сколько можешь, — заучено твердил тощий сутулый алкаш, — а то загибаемся с самого утра.

— Пей с вечеру поменьше, — брезгливо отворачивался Болеслав.

Но и там натыкался взглядом на иссиня-фиолетовую рожу, бубнившую, точно молитву:

— Ну, дай, сколь не жалко, братан!.. Брата-ан, ну, сколько не жалко, да-ай, а?..

Так и прошел бы Кондратьевич мимо. А тут на тебе! неожиданность, точно с неба холодный весенний дождь — рвет сутулый из рук авоську и бежит стремглав на длинных негнущихся ногах. И второй, завидев резвый поворот — за ним — делить добычу.

Ну что прикажете делать?.. Гаркнул вдогонку крепкое ядреное словцо — не идти ж к Аиде без гостинца!..

Сутулый враз схватился за печень, осел… Рядом распластался второй, кажись, подвернув коленку…

И вот она — заветная авоська. Снова колышется в такт размашистым шагам. Впереди край Пискаревки, а там и знакомая Бестужевка…

* * *

Троица повстречалась у арки — у самого входа в «колодец». По-родственному обнялись, потискали другу дружку, облобызались… И двинули гуртом внутрь сумрачного двора — к Аиде.

Сторонкой миновав бормотавший бульдозер со скучавшим без дела работягой, оказались против узорчатой калитки чугунного литья. Калитка распахнулась будто сама, пропуская гостей. И так же тихо, без скрипа прикрылась…

— Родька, родной! — всплеснула навстречу сухими руками старушка — хозяйка приземистого, но еще крепкого особняка. Расцеловав, потрепала вихры: — Ну что я бы без тебя делала, Роденька?