На четвертый день, вернувшись с Ладой из полета, он выслушал нелестный комментарий Пестеля, который тоже попытался его пришпорить. Но тут уж за него заступилась Лада. А потом, когда обсуждение несколько стихло, неожиданно включился Ким. И он-то высказал совершенно парадоксальную идею:

– Вы не понимаете, ребята. Он не просто так… телепатит. Он что-то изучает, что, кажется, оказалось ему… В общем, никто, даже аймихо, этого с ходу не поймут.

– Их тоже следует подключить, – буркнул Пестель. – Тогда быстрее получится.

– Они все как один отказались, – напомнил Ким.

– Вообще-то, их можно было бы и подстегнуть, – высказалась Лада. Она всегда не очень хорошо реагировала в тех случаях, когда Рост приходил в состояние, близкое к полному безволию, когда впадал в черную меланхолию, или депрессию, как называла это мама.

– Но ведь невозможно допустить, чтобы ценное исследование зависело от… настроений одного человека.

– Не от настроений, как ты изволил выразиться, – Ким сделался велеречивым, – а от его возможностей. Ты что же, в самом деле считаешь, что он – волынит?

– Я просто не знаю, как это квалифицировать, – признался, наконец, Пестель.

– Хватит, – приказал Ростик, – взялись помогать, значит, помогайте, а не деритесь. Не то, к чертовой матери, всех отошлю в город… И выступайте перед начальством, как хотите. Сам разберусь, с Ладой.

– Вот это да, – восхитился Ким, хотел что-то добавить, но смолчал.

На следующий день, чуть притихших и немного более исполнительных загребных Рост заставил передохнуть. Не потому, что хотел сам восстановиться, и не для того, чтобы подчеркнуть собственное исключительно командное положение, просто вдруг понял – он что-то знает. И пришла пора, когда следовало предоставить возможность этому выдвинуться в участок мозга, где его можно было рассмотреть подробно. Он просто давал всплыть этим мыслям и знаниям в контролируемую, внятную часть сознания.