— Нет! Убирайтесь! — завизжала она, и голос ее обжигал, словно пламя. — Убирайтесь прочь, ублюдки! Я вам не верю, ни единому вашему слову не верю! Прочь отсюда! Вы лжете! Мой ребенок прошел Испытания! Он не Мертвый! Вы просто боитесь его! Боитесь, что он захватит вашу драгоценную силу!
По Прославленному Кругу пробежал шепоток; придворные не знали, куда деть глаза. Смотреть на епископа было неудобно, ибо вид у него был совершенно неподобающий: митра валялась на полу, тонзура блестела в лунном свете, а сам Ванье запутался в церемониальных ризах и никак не мог подняться на ноги. Некоторые попытались смотреть на императрицу, но глядеть на нее было просто больно — и еще больнее было слышать ее святотатственные слова.
Сарьон нашел выход из ситуации: он уткнулся взглядом в собственные башмаки. Ему отчаянно хотелось очутиться за сотню миль отсюда, лишь бы не видеть этой жалкой сцены. Большинство придворных явно разделяли чувства молодого каталиста. Теперь, когда они занервничали, оттенки «Плачущего голубого», тщательно подобранные в соответствии с рангом и статусом каждого, замельтешили, и казалось, будто по спокойному, безмятежному озеру вдруг побежала рябь.
В конце концов епископу, с помощью кардинала, удалось встать. Увидев его побагровевшее лицо, придворные попятились, а многие маги даже спустились пониже, поближе к полу. Соизволивший наконец обернуться император заметно побледнел, увидев, насколько разгневан епископ. Когда кардинал вновь водрузил митру ему на голову, Ванье поправил ризы — он настолько хорошо владел собой, что оттенок его одеяний ни на миг не изменился, — и, собрав оставшиеся силы, внезапно перекрыл канал, связывавший его с императрицей.