Неподалеку из земли торчал валун с острыми гранями. Волшебник, тяжело дыша, подошел к валуну, слегка коснулся его рукой — и тот сделался ровным и даже отполированным. А затем, с облегчением опустившись на преобразованный камень, волшебник жестом подозвал к себе сына. Отдышавшись, он вернулся к прежней теме беседы.

— Видишь, что я сделал, Сарьон? — спросил волшебник, похлопав ладонью по камню. — Видишь — я придал форму этому камню. Прежде он был для нас бесполезен, а теперь это скамейка, на которой можно посидеть.

Сарьон кивнул. Он внимательно смотрел отцу в лицо.

— Я смог сделать это благодаря силе моей магии. Но иногда мне думается: а здорово было бы, если бы я мог целиком достать этот валун из-под земли и превратить его... превратить... — Волшебник запнулся, потом махнул рукой. — Превратить в домик, такой, чтобы в нем можно было жить вдвоем... только для нас с тобой...

На лицо волшебника набежала тень. Он взглянул в ту сторону, где остался недавно покинутый ими дом. Жена уже встала и сразу же трудолюбиво приступила к утренней молитве.

— Па, а почему ты не сделаешь такой домик? — нетерпеливо спросил ребенок.

Волшебник вновь вернулся мыслями к настоящему. Он улыбнулся — но в улыбке его сквозила горечь. Сарьон заметил ее, но не понял ее смысла.

— О чем это я? — нахмурившись, пробормотал волшебник. — Ах да!

Лицо его прояснилось.

— Я не могу превратить этот камень в домик, сынок. Этим даром Олмина владеют лишь Прон-альбан, маги-ремесленники. Точно так же я не могу и превращать свинец в золото, как это делают Мон-альбан. Я должен пользоваться тем, что дал мне Олмин...