Я попрошу прощенья, я буду умолять ее, чтобы Она поскорее забыла о моих словах. Какой я дурак, все-таки! Я открыл глаза и сердце замерло. Она стояла у моей кровати и раздевалась... Она расстегнула пуговки, распахнула платье и оно заструилось вниз, слегка задержавшись на бедрах. У нее были прямые плечи и ключицы, сходясь, образовали такую милую ямку на шее. Меня бил озноб. Я испугался, как бы Она не замерзла, потому, что зима окружила ее серебристым сиянием, будто мороз разрисовал окна, оставив серединку стекла прозрачным. Она завела руку за спину, щелкнула застежка и чашечки лифчика ослабли на ее груди. Скользнули с плеч бретельки. Я судорожно вдохнул морозный воздух не в силах оторвать взгляда от ее незагорелой груди с розовыми сосками.

Трусики у нее были узкие, совсем маленькие, Она сняла их и встала передо мной, опустив руки. Она была словно окутана радугой и, хотя зима подступала все ближе к ее загорелому телу и морозные узоры уже коснулись нежной кожи я видел, что ей не холодно.

И это было, как чудо, как то волшебство, которое я ждал. У меня даже голова закружилась и комната поплыла перед глазами. Я никому не расскажу, честное слово! Это мое и только мое! Не знаю, сколько лет мне отпущено, но я буду помнить эту предрожденственскую сказку всю жизнь. А если Она подождет, пока я вырасту, мы будем вспоминать сказку вместе. Только бы Она дождалась. Она... мой ангел.

Она присела на кровать возле меня так близко, что мне захотелось коснуться ее. Может для того, чтобы поверить, что это наяву, но получилось только приподнять руку, точно я вмерз в льдину и не мог шевелиться. И Она взяла мою ладонь и положила себе на грудь... Пальцы мои были словно отморожены, но ладонью я чувствовал твердый сосок и нежную теплую кожу упругой груди. Я просто задохнулся, но это было уже не важно. Ничего теперь не важно.

Холод охватил меня. Зима... Рождество... Сказка...

Глаза мои стали закрываться, но все-таки сквозь ресницы я увидел, как одинокая слеза скользнула по ее щеке.