Худое морщинистое лицо старика разгладилось и стало спокойным и умиротворенным. Казалось, что выцветшие глаза все еще смотрят на меня сквозь неплотно сомкнутые веки. Обтянувшая череп кожа в старческих пятнах постепенно серела, приобретая неживой оттенок. Пушок седых волос казался невесомым. Запавший рот с тонкими почти бесцветными губами приоткрылся и стал похож на разрез, возникший в обескровленном мертвом теле под скальпелем патологоанатома. Его ладонь, легкая и сухая, как высохшая кора, потяжелела. Я, осторожно придерживая, отняла ее от моей груди и положила на простыню. В палате было тепло, но меня бил озноб и я никак не могла удержать слезы. Позади скрипнула дверь, кто-то кашлянул. Я встала с кровати.
-- Оденьтесь, пожалуйста. Его дочь и сын хотели бы проститься.
Я оглянулась. Главврач стоял, отвернувшись лицом к окну, за которым медленно падали хлопья снега. Ветви елей за окном гнулись под его тяжестью, а он все падал, словно хотел совсем засыпать деревья, превратив их в снежные горы.
Я одела трусики и лифчик, застегнула платье. Шарф из пушистых перьев лежал на полу, будто зима пробралась в комнату и сложила у кровати умершего старика маленький сугроб. Я подняла его. Он был таким невесомым и неосязаемым, что хотелось скомкать его в руке и слепить снежок. Крепкий, тугой и холодный снежок. Слепить и бросить его изо всех сил в стену, чтобы он разбился, прилипнув к ней и потек вниз ручейками воды. Я скомкала шарф в руке и вытерла им глаза. Главврач открыл дверь и посторонился, пропуская меня. Мы прошли полутемным коридором. Горевшие вполнакала светильники на стенах казались заметенными снегом фонарями на заснеженной аллее.
В комнате ожидания стояли мужчина и женщина лет сорока. Мужчина кусал губы, женщина поминутно вытирала глаза.
-- Вы можете пройти, - сказал главврач.
Женщина всхлипнула.