— Что ты находишь в этих белых парнях? — спросил он, когда она вставила свою любимую кассету — Лу Рид пел «Нью-Йорк».

— Я вышла замуж за одного из них, правда? — заметила она, заставив его рассмеяться.

Неприятности начались через пятнадцать минут, когда они подъехали к развилке. Обе дороги, отходящие от нее, выглядели совершенно одинаково.

— Вот ведь дерьмо, — сказал Кларк. Затормозил и открыл «бардачок», чтобы достать карту. Он долго смотрел на нее. — Этого нет на карте.

— Боже мой, начинается, — вздохнула Мэри. Она уже задремала, когда Кларк остановил машину у неожиданной развилки, и испытывала потому раздражение к нему. — Хочешь выслушать мой совет?

— Нет, — ответил он. В его голосе тоже звучало раздражение. — Но я знаю, что все равно получу его. И мне страшно не нравится, когда ты вот так закатываешь глаза. Я говорю это на всякий случай — вдруг ты не заметишь.

— Как я закатываю глаза, Кларк?

— Словно я старый пес, который только что пернул под обеденным столом. Давай, говори. Выкладывай все. Твоя очередь.

— Давай вернемся, пока не поздно. Вот мой совет.

— Угу. А теперь тебе не хватает только поднять плакат: «Раскайся».

— Мне нужно смеяться?

— Я не знаю, Мэри, — сказал он угрюмо и затем молча сидел за рулем, посматривая то на ветровое стекло, усеянное разбившейся о него мошкарой, то на карту местности. Они были женаты почти пятнадцать лет, и Мэри знала его достаточно хорошо. Она понимала, что Кларк, без сомнения, настоит на том, чтобы ехать дальше. Не просто проигнорирует неожиданную развилку на дороге, а именно из-за нее.

Когда Кларк Уиллингем попадает в трудное положение, он не отступает, подумала она. И тут же приложила ладонь ко рту, чтобы скрыть улыбку.

Но ей не удалось сделать это достаточно быстро. Кларк взглянул на нее, приподняв одну бровь, и Мэри пришла в голову мысль, заставившая ее испытать смятение: если она после всех этих лет читает его мысли с такой же легкостью, как детскую книгу, то, может быть, и он способен на то же самое в отношении ее.