Арпед начал что-то беспокойно искать по карманам.

- Я, кстати, ваш сосед, хорошо знаком с Вестервельтами и семьей Де Марестов.

- Есть у нас такие улицы,- сказала Эмма.

- Зачем 'улицы'? Люди! Сам я живу ближе к Старой Кривой Дороге на переправу - Олд Хук Роуд. Не с вашей стороны, где - скобяная лавка, рессорная мастерская, потом куробойня...

-Там нет никакой куробойни.

- Не может быть! Убрали? Ну и прекрасно, я давно говорил, что ей тут не место. Невозможный запаx... Вы уверены? Вы здесь недавно? Ваш акцент, германский, я бы сказал, если бы не знал лучше. Я знаю про вас достаточно и хочу сделать приятное. Вы ведь не откажетесь отправиться в город, если его зовут Петербург? Родное для вас имя?

- Откуда вы знаете?

- Помилуйте, так это же сон. Во сне все возможно. Хотите, рядом с Петербургом я создам для вас город Эммаус? Неплохо звучит?

- Спасибо тебе, странный мой сон... Мне нравится этот мужчина и нравится его голос. Как хорошо влюбляться во сне, но я все-таки обязана спать, если я не хочу свихнуться, - сказала вслух себе Эмма.

- Интересно слышать ваше признание, миледи, должен заметить. Я не посмею далее нарушать ваш покой, однако, если позволите -последнее...

Он достал из раструба перчатки обрывок бумаги, карандаш и что-то написал быстро. Протянул Эмме.

Ночью Эмма металась и бредила, толком не зная, что ей чудится, а чтонет. Ей виделся впалощекий бородатый Линкольн в окружении похожих на него офицеров. Главное, ей виделся сам Арпед. Она сидела с ним верхом, млея и

наслаждаясь запахом его трубочного табака, теплом его груди на своей спине; его крепкие ноги следовали изгибам ее ног. Они вместе гарцевали на коне по пустынным улицам Нью-Джерсийских городков, и на каждой площади, где стоял монумент американским ветеранам, каждый солдатик позеленевшей бронзы, каждый увековеченный воин, неважно какой из войн, вдруг оживал, отдавал честь Арпеду и ей.