Однако Филипп Индустриевич, как истинный ученый, разумеется, по-прежнему бредил высоким научным результатом и лекцией, прочитанной со знаменитой кафедры в Стокгольме. Поэтому он не успокоился. И в один прекрасный день перешел к предпоследнему этапу – к опыту на собаках.

Собаки в доме жили мелкие и добродушные: пудели, таксы, спаниели, болонки. Их было удобнее содержать и экономнее кормить, ну а Брунхильда тоже радовалась вытаскивая из-под ленивых добродушных сучек еще теплые кожаные яйца, которые относила на Мышуйский вернисаж.

Это могло бы продолжаться вечно, но как говорится, все тайное рано или поздно, становится явным.

Филипп Индустриечвич, имевший обыкновение работать по ночам, вставал каждое утро не рано, но вот случился у его начальника кафедры юбилей и против обыкновения на том дне рождения Мозжечков выпил – по его понятиям, немерено – граммов двести водки. Нельзя же было не уважить начальство. Ну и проснулся поэтому ни свет, ни заря от нестерпимой жажды. И, следуя из комнаты на кухню, краем глаза успел заметить, как тащит его любимая женушка его любимые яйца из собачьего гнезда…

Ничего не сказал Филипп Индустриевич. Тем более, что было ему в тот момент нехорошо. Но в глубине души отметил все природное коварство женщин.

Не прошло и двух дней, как появилась в квартире Мозжечковых…

Бруня проснулась в то утро раньше обычного. Вышла сначала на кухню, поставила чайник, а после отправилась в большую комнату, отведенную под питомник, где как всегда и собиралась разжиться яйцами на завтрак и на дневную торговлю. Но вместо привычной морды милого лохматого пуделя встретили ее огромные злые глаза черного, как смоль ротвейлера, а угрюмые брыли угрожающе качнулись в ее сторону. Бруня сделала по инерции еще один шаг. И тогда огромная сука глухо зарычала и двинулась на нее.

– Мама! – вскрикнула Бруня,

А ротвейлериха громко залаяла, но Филипп Индустриевич почему-то не проснулся от всех этих звуков. И Бруня замерла в ужасе, и собака тоже остановилась в полушаге от нее.