Она не видела ничего.

На протяжении года с лишним Рокси совершала лишь короткие неторопливые пробежки. Но вот осенним днем, когда я одевался в кабинете, она вдруг подошла к двери, повернула голову ко мне и застыла в этой позе. Дождавшись моего внимания, посмотрела на поводки, висевшие на крючке.

— Нет, — ответил я. — Я на длинную.

Разницу между длинной и короткой дистанциями она понимала.

И все же голубые глаза не отрывались от покрытого белой солью шестифутового поводка.

Я сказал, по какой дороге хочу бежать. Наши маршруты она знала наизусть.

— Уверена? — спросил я.

Она опустила грудь на пол и выгнула спину, потянулась, разминая мышцы.

— Ладно, пошли.

И до следующей весны она еженедельно пробегала по двадцать миль. А затем пришло тепло, и она бегать перестала. Навсегда.

Один из тех последних забегов получился особенным. Опять к нам пришел арктический фронт. Сначала мы направились на юго-восток, предоставляя сильному ветру толкать нас в спину. Но затем были вынуждены повернуть и двинуть к дому. Я уже не помню, по какой причине взял двадцатифутовый поводок, — наверное, чтобы она не лезла в сугробы. Рокси держалась впереди на предельной дистанции, натягивая ремень. Мы добрались до развилки тропы. Левая означала дом и тепло, а правая — еще мили на ледяном ветру. Собака оглянулась на меня, в глазах читался вопрос.

— Нет, девочка, — ответил я и добавил, что время вышло, пора домой.

Но она все-таки побежала вперед, остановившись только после того, как я остановился. Повернулась и упрямо посмотрела на меня. Было абсолютно ясно, чего она хочет.

— Замерз, — пожаловался я. — Мне тут уже неинтересно.

— Уверен? — спросила она, вскинув и опустив передние лапы.

— Да, малышка. Возвращаемся.

Я люблю вспоминать этот забег. Вспоминать, как посмотрела на меня Рокси: раздосадованно, сердито. Ее бледно-голубые глаза были очень красноречивы. Они принадлежали живой душе, страстной и решительной. А я, недостойный, посмел разочаровать такую замечательную собаку. Вряд ли я смогу когда-нибудь простить себе это.