А уже в следующее мгновение я вспоминал чью-то мать!..

Вялые мышцы так плохо слушались, что пройдя буквально пару шагов по плотине, я умудрился зацепиться обо что-то носком сапога, потерял равновесие и бултыхнулся в воду. Хорошо, хоть не глубоко, да и водица приятная. Но благодаря неожиданному омовению, всю сонливость, как рукой сняло. На берег я выбрался совсем другим человеком, свежим и решительно настроенным выяснить: что же со мной случилось.

'Шел, упал, очнулся – гипс. Закрытый перелом', – совершенно бессмысленная фраза промелькнула так быстро, что я даже не стал ее ловить. Разделся, отжал ткань, вылил воду с обувки. Оделся обратно и бодренько затопал к мельнице.

'Склероз – лучшая из болезней, – мелькнула очередная самопроизвольная мысль из недоступного запасника. – Ничего не болит, и каждый день куча новостей!'

Несколько секунд я пытался постичь ее смысл, но и в этот раз потерпел неудачу. Мои мысли явно были умнее меня самого.

Деревянные ступеньки устало вздохнули под ногами человека, дверь неуверенно скрипнула, и, низко пригнувшись, я шагнул в пыльное, скрипящее, сопящее и скрежещущее нутро мельницы.

Невзирая на изнывающий снаружи от жары летний день, здесь царил душный полумрак, пропитанный сероватой мучной пылью. Словно в тот день, когда мельница впервые заскрипела жерновами, кто-то шутки ради или в исполнение добрых примет, подбросил к потолку несколько пригоршней первой муки, и она так и зависла в воздухе, не имея возможности нигде приютиться. Ремни, и решета, находясь в постоянном движении, снова и снова подбрасывали ее вверх. А единственным, более-менее стабильным обиталищем для снежной взвеси служили стены, одежда, борода и волосы мельника. Потому, что худощавый дедок, который медленно сновал от одного лотка к другому, больше напоминал снеговика, чем живого человека.