Башенкин смотрел вверх и видел, как кренится кирпичная стена дома, как неустойчиво покачивается свод. Ныли веки, пульсировало под темечком, и ему вдруг подумалось, что на самом деле он вовсе не на земле, а в глубоком колодце, как какой-нибудь Бумбараш, и небо вовсе не небо, а темный люк, перекрывший выход к свету и солнцу.
Стало совсем грустно. Открывать в тридцать с копейками немудреные истины вроде той, что мир - всего-навсего колодец, - занятие из невеселых. Потому что следом приходит другая безрадостная мысль - о том, что из означенного колодца рано или поздно придется выбираться - толкаясь ногами от скользких стен, руками перебирая ненадежную бечеву.
Жалюзи сомкнулись, веки встали на место, точно вправленная челюсть.
"Глупости! - успокоил себя Башенкин. - Просто я не тем закусывал. Не рыбой надо было, а пельмешками. Непременно пельмешками! Рыбные мысли - совсем не те, что пельменьи. Другая суть, иная стать. Скользкие, верткие, неудобоваримые, а зачем такие нужны человеку?"
Он шагнул к дверям и, разумеется, подскользнулся. Наверное, на собственных рыбьих мыслях.
"Я совсем пьяный. Странно... - Ной ухватился за косяк и тяжело вздохнул. - А мыслю, между тем, как трезвый. Может, это неспроста? Может, я особенный?.."
Оплодотворенное зернышко лопнуло, выпростав проворный побег. Бамбуковым стремительным лучиком идея пошла прорастать в Ное, наполняя чем-то доселе непривычным - скорее приятным, нежели пугающим.
"Раз я не пьянею умом, - продолжал он рассуждать, - раз способен думать о глобальном, что-нибудь это, верно, да значит. Ведь я - это я, а многие ли это понимают? В конце концов я не просто я, я - Ной. А Ноев на земле было во все времена негусто? Люди знают одного-единственного, а я... Я знаю двух единственных..."