Второй раунд подходил к концу. Рюмин начал задыхаться. Он ушел в глухую защиту и прижался к канатам, принимая удары на перчатки и выставленные предплечья, но рука спарринг-партнера все чаще находила кратчайший путь к цели.

Длинный левый хук по корпусу… Рюмин еле успел опустить правый локоть, но полностью закрыться не сумел. Ощутимый удар потряс ребра, печень отреагировала вспышкой боли, разлившейся по всему животу.

Рюмин стал смещаться вправо, сбивая противника с прицела. Короткий правый хук в голову. Это он предвидел и вовремя присел. Двенадцатиунциевая перчатка лишь смазала по коротко стриженным, с проседью, волосам.

Легкие горели. Казалось, еще немного, и они расплавятся, словно куски полиэтилена; вытекут, обжигая пересохший рот.

«Продержаться до гонга», — билось в голове.

Что угодно, лишь бы продержаться!

Тренер, Юрий Шелягин, был человеком старой закалки. Он не признавал двухминутных раундов. «Бокс, ребята, — всегда говорил он, — начинается с третьей минуты». И Рюмин никогда не спорил.

Когда он начинал боксировать, все было по-другому. Перчатки — жесткие, восьмиунциевые, никаких шлемов на голове и честные трехминутные раунды. В конце концов, бокс не шахматы и даже не настольный теннис. На ринг выходят, чтобы драться. И три минуты — они для всех три минуты.

Однако когда тебе почти сорок — до этой даты Рюмину оставалось два с половиной месяца, — становится все труднее выстоять и дождаться перерыва.

Плечи Рюмина тряслись мелкой дрожью, будто его колотил озноб. Мышцы превратились в горячий пульсирующий кисель. Движения утратили былую точность — совсем немного, но этого хватало, чтобы соперник мог не опасаться острой контратаки.