Рюмин скользил вдоль канатов, качая нечеткий «маятник». Он все чаще уходил на «нижний этаж» и при малейшей возможности пытался войти в клинч, чтобы повиснуть на сопернике и отдохнуть.
Противник каждый раз умело разрывал дистанцию и всаживал в голову Рюмина мощную «двойку», а то и — «тройку».
Этих ударов Рюмин не боялся. Его голова болталась на шее свободно, как воздушный шарик на веревочке. Перчатки соперника не встречали неподвижной преграды, мощь ударов выплескивалась в никуда, уходила в атмосферу. Гораздо опаснее был бы апперкот, но он у противника пока не получался.
Рюмин не видел лица соперника, но внимательно следил за его ногами. Как только партнер чуть-чуть подавался назад, опуская руку для замаха, мощная икра его задней ноги напрягалась, а пятка передней слегка отрывалась от пола.
Для Рюмина это служило сигналом: бей! Тело действовало на автомате, отрабатывая усвоенные еще в детстве навыки. Не глядя и не поднимаясь из «нижнего этажа», он заряжал спину и с небольшим поворотом хлестал в голову противника. Он чувствовал цель, знал, что ориентируется верно… Не хватало четкости. Предательская дрожь в плечах уводила кулак в сторону.
Он напоминал подбитый линкор, огрызающийся редкими залпами на свору наседавших эсминцев. Силы главного калибра еще достаточно, чтобы разнести нападавших в щепки, но… Дальномер разбило осколками, ГАЛЬВАНЕР убит, а комендор напрочь оглох и озверел — от пороховых газов и грохота пальбы. Командир носовой батареи, весь израненный и в крови, машинально проверяет, все ли пуговицы на кителе застегнуты, и поправляет фуражку. Кокарда должна быть строго посередине лба: умирать нужно аккуратным и подтянутым. Огромные снаряды летят в холодную серую пустоту, туда, где свинцовый океан смыкается с таким же свинцовым небом. Разрывы вздымают грязно-желтые столбы плотной соленой воды. Недолет, еще один недолет. Сигнальщик уже приготовил флажки «погибаю, но не сдаюсь», привязал их к лееру и ждет команды капитана. А командир корабля стоит, не отрываясь от двадцатикратного бинокля с цейссовской оптикой, и на губах его играет нехорошая улыбка: печальная гордость пополам с горделивой печалью…