— Не спеши так распоряжаться собственной душой, мальчик, — сказал прасол.

Он подошел к подножию дуба, выражение его лица было трудно разглядеть из-за сгущающихся сумерек и дыма трубки.

— У меня здесь есть рука, вписавшая много страниц в историю.

Он потянул шнур, и мешок внезапно зевнул, словно просыпающаяся змея.

— Что ты будешь делать с рукой, которую сможешь поднять на такую высоту? — Он поднял свою руку над головой.

— Я буду писать картины, — сказал мальчик, — мой город, горы, деревья, людей, восходы и закаты... Я все это сделаю своим! На холсте.

— Достаточно, — прервал его прасол. — Я вижу, что ты будешь художником. — Он сунул руку в мешок, и мальчику почудилось, будто в его темных недрах проступило неестественное сияние. И тут его словно бросило вперед...

Рука!

Правая рука. Розовая. Гладко обрезанная у запястья, словно только что отсеченная — хотя крови не было видно. Маленькая сильная рука.

Мальчик задохнулся и торопливо шагнул за могучий ствол дуба. Ему стало плохо. Вернувшись на поляну, он спросил слабым голосом:

— Ты правда можешь приделать ее мне?

— Разумеется, если ты этого хочешь.

— Конечно же хочу! Как я могу не хотеть?

— Некоторые люди, — сказал прасол, — столь живучи, что они пропитывают каждый атом своего естества непреодолимой страстью своей воли, своих целей. Я долгое время хотел узнать, может ли эта сила передаваться. Эта самая рука, — он помахал ею, — принадлежала Цезарю Борджиа. Он был художником, это верно. Но он был способен и на многое другое. В день, когда он умер, я выкрал ее, чтобы проделать опыт. Много лет назад, странствуя по Корсике, я отдал ее мальчику, страдающему болезнью, похожей на твою. Ты знаешь его имя. По-моему, даже он немного боялся этой руки, потому что он постоянно прятал ее от взглядов людей. Мне пришлось сплавать на Святую Елену, чтобы вернуть ее обратно, но я так ничего и не доказал. Одной попытки никогда не бывает достаточно.