В складках измятого постельного белья я увидел несколько лепестков какого-то цветка — три из них по-прежнему крепились к обломанному тонкому стебельку.

Я машинально собрал лепестки в ладонь и некоторое время разглядывал их, прежде чем в полной мере осознал загадочность их появления в спальне. Помятый цветок, который я ориентировочно отнес к какому-то виду Curcas, или целебного ореха, был свежим, следовательно, не мог находиться в комнате много часов. Кто внес его сюда и каким образом? И, кроме того, что могло означать его присутствие здесь?

— Смит! — позвал я и направился к двери, держа таинственные лепестки на раскрытой ладони. — Посмотрите, что я нашел в спальне!

Найланд Смит, который в это время исследовал содержимое положенного на стул портфеля, повернулся, и взгляд его упал на лепестки и крохотный обломок стебля в моей руке.

Кажется, никогда прежде не доводилось мне видеть столь резкой смены выражений на лице человека. Даже в неверном освещении гостиной я заметил смертельную бледность, покрывшую лицо друга, и металлический блеск, появившийся в его глазах. Он произнес спокойным, но хриплым голосом:

— Положите все это… туда, на стол… или куда угодно.

Я повиновался без возражений, ибо что-то в его поведении заставило похолодеть мое сердце.

— Это вы сломали стебелек?

— Нет, я нашел его в таком виде.

— Вы нюхали лепестки?

Я отрицательно покачал головой. Тогда, не сводя с меня глубоких серых глаз, имевших в высшей степени странное выражение, Найланд Смит сказал уму непостижимую вещь.

— Произнесите медленно и четко слова «Сакья Муни», — велел он.

Я уставился на друга, едва веря своим ушам.

— Но…

— Вы не ослышались! — рявкнул он. — Делайте, что вам говорят!