Во время моего дежурства ничего не случилось, то есть ничего определенного. Правда, один раз, полутора часами раньше, мне послышались доносившиеся откуда-то сверху глухой шум и постукивание. Но поскольку в коридоре верхнего этажа еще велись отделочные работы и ни одна из выходящих в него комнат не была заселена, я решил, что ошибся. Лестницу в конце нашего коридора, ведущую наверх, до сих пор загромождали мешки с цементом и мраморные плиты.

До слуха моего донесся отдаленный бой лондонских часов, бьющих четыре. Но я продолжал сидеть возле таинственного сундука, не склонный будить друга раньше, чем следует, тем более что спать мне совсем не хотелось.

В ту же ночь я получил серьезный урок — урок неукоснительного следования договоренности. Я должен был разбудить Найланда в четыре, но, поскольку я задержался, решив предварительно выкурить трубку, то едва не лишился возможности вообще когда-либо разбудить своего товарища.

В десять минут пятого в тишине столь глубокой, что звук моих шагов казался просто оглушительным, я пересек гостиную и распахнул дверь спальни. Там было темно, но, ступив за порог, я немедленно нажал на расположенный рядом с дверью выключатель и зажег свисающую с потолка лампу.

Взглянув в сторону кровати, я сразу заметил, что интерьер спальни неуловимо изменился. Я не сразу смог определить природу происшедшей перемены, но вскоре сообразил, в чем дело.

Висящая над кроватью лампа крепилась к подвижному деревянному блоку на потолке и могла подниматься и опускаться но желанию постояльца. Укладываясь в постель сегодня. Смит не был расположен читать на сон грядущий и даже не зажигал лампу, но оставил ее высоко под потолком.