— И добро бы просто слепой и тупой — то было бы полбеды! Вся беда в том, что вам нравится быть тупыми! Вы ненавидите знания, сама мысль о знании вам противна! И вам, и вашему безмозглому богу! Только и знаете, что закрывать университеты да жечь учёных мужей на кострах! Да вы просто завидуете! Вам ума хватает только на то, чтоб понять, как мало его у вас, и вы завидуете!!!

— Тише, Ярт, о боже, да замолчи, замолчи же ты! — твердила Эйда, пока он вопил, брызжа слюной и нервно дёргая шеей. Привычка всех студиозусов: Киану приходилось арестовывать их и прежде, и каждый вот так же дёргал шеей и орал, видимо, воображая, что его пригласили на что-то вроде теософского диспута. Когда же стены каменного мешка смыкались вокруг них и начинался взаправдашний диспут, они продолжали кричать, но уже не так, вовсе не так. Не в хулу Бога Кричащего, но во славу его.

— Готово, — сказал Киан, ловко стаскивая с вертела пышущую аппетитным жаром заячью тушку. — Будете?

— Чтоб ты сдох, чтоб провалился, пёс проклятый, — сказал Ярт Овейн и заплакал.

Эйда снова гладила его по рукам и по голове, тихонько приговаривая. Киан с вопросительным видом протянул ей мясо, но она даже не взглянула в его сторону. Он не стал настаивать. Сперва все они так. Восемь дней — долгий срок. Завтра они успокоятся и поедят.

Стучали капли, скатываясь по желобкам листвы, шуршало зверьё в траве, громко всхлипывал мальчишка Овейн. Потом перестал всхлипывать и что-то забормотал, кажется, снова прося прощения. Киан закопал под ближайшим деревом заячьи косточки и сладко потянулся.

— Почему они послали за нами тебя?

Эйда всё ещё гладила руки Ярта. Теперь одними только большими пальцами, крепко обхватив его ладони, быстро, сосредоточенно, словно руки её брата затекли или до смерти замёрзли, и она пыталась их растереть. Синие глаза её, казавшиеся лиловыми в сумерках, неотрывно смотрели Киану в лицо.