— Надо ж, наваждение какое, — заискивающе улыбнулся он, забрал проклятую костяшку, сунул её для верности в кармашек тенниски, внимательно выбрал «пять-три», ещё раз посмотрел: то ли выбрал? Убедился, тихонечко на стол положил. — Нате.

— Ну, дед, — заорал Витька, — я так не играю! — Он швырнул свои костяшки на стол и поднялся. — Клоун несчастный!

В другой раз Пётр Кузьмич непременно обиделся бы за «клоуна» и не спустил бы нахалу оскорбительных слов, но сейчас у него прямо сердце останавливаться начало и пот холодный прошиб: на столе, поблёскивая семью белыми точками, лежала костяшка «шесть-один».

— Братцы! — закричал Пётр Кузьмич. — Я не нарочно. Я её, проклятую, в карман спрятал.

Он выхватил из нагрудного кармана спрятанную костяшку и показал партнёрам.

— Ты бы её лучше на стол положил, — сурово сказал Павел Филиппович, а тихий Сомов только головой покачал.

Пётр Кузьмич посмотрел и тихо застонал: это была та самая, нужная — «пять-три».

— Братцы, — сказал Пётр Кузьмич, — тут какая-то чертовщина. Я же точно выбираю «пять-три», а получается «шесть-один».

— Может, у тебя жар? — предположил Витька.

— Нету у меня жара и не было никогда… Братцы, да не шучу же я, — простонал Пётр Кузьмич. — Сами проверьте…

— И проверим, — сказал Павел Филлипович. — Сядь, Виктор.

Витька сел со скептической улыбкой, подобрал брошенные кости. Пётр Кузьмич раскрыл ладошку, протянул её партнёрам.

— Вот смотрите: беру «пять-три». Так?

— Так, — согласились партнёры.

— И кладу её на стол. Так?

— Так. — Партнёры опять не возражали.

— И что получается?

— Хорошо получается, — сказал Павел Филиппович.

И он был прав: змейку замыкала неуловимая прежде костяшка «пять-три».

— Ну, Кузьмич, — протянул Витька, — ну, клоун…

И опять-таки Пётр Кузьмич не ответил дерзкому, потому что был посрамлён, полностью посрамлён.