— Ладно, — сказал Павел Филиппович, — замнём для ясности. Я на твои «пять-три» положу свои «три-два». — Замахнулся и замер, не донеся руку до стола…

На столе вместо всеми замеченной костяшки «пять-три» лежала пресловутая «шесть-один».

— Опять твои штучки, Кузьмич? — ехидно спросил Витька, но его оборвал Павел Филиппович:

— Помолчи, сопляк. Я же смотрел: Кузьмич не шевельнулся. И костяшка нужная была. Тут что-то не так.

И даже молчаливый Сомов раскрыл рот.

— Ага, — сказал он, — я тоже видел.

— Вот что, — решил Павел Филиппович, — ставим опыт. Кузьмич, бери костяшку.

Кузьмич забрал злосчастную костяшку.

— А теперь давай сюда «пять-три».

Кузьмич безропотно послушался.

— Все видите? — спросил Павел Филиппович и показал публике «пять-три». — Вот я её кладу, и мы все с неё глаз не спускаем…

Четыре пары глаз гипнотизировали костяшку, и Павел Филиппович аккуратно приложил к ней нужную «три-два». Всё было в порядке.

— Теперь я слежу за Кузьмичом, — продолжал Павел Филиппович, — а ты, Витька, клади свою, не медли. Ну?

Витька замахнулся было, чтобы грохнуть об стол рукой, но тихий Сомов вдруг вякнул:

— Стой!

Витька изучал только что свои кости. Павел Филиппович гипнотизировал перепуганного Кузьмича, а Сомову заданий не поступало, и он всё время смотрел на стол. И первым заметил неладное. На столе вместо «пять-три» лежала всё та же «шесть-один», которая должна была — а это уж точно! — находиться в руке Петра Кузьмича.

— Где? — выдохнул Павел Филиппович, и Пётр Кузьмич раскрыл ладонь: костяшка «пять-три» была у него.

— Всё, — подвёл итог Витька. — Конец игре.

— Что ж это такое? — спросил Пётр Кузьмич дрожащим голосом.

— Темнота, — сказал Витька, для которого всё вдруг стало ясно, как «дубль-пусто». — У нас сколько профессоров в доме живёт?