— Глумились, значит, по-всякому? — с сочувствием спросил врач приемного отделения.

— По-всякому! — вздохнул психиатр.

— А на ветках росли именно крикливые обезьяны? — заинтересованно уточнил Тимофеев и поскреб пятерней затылок.

— Ага, — без улыбки ответил Ракитин. — А что, ты видел деревья, на которых растут некрикливые обезьяны?

— Я?! — удивился врач приемного покоя. Глянул на Игоря Борисовича, заметил подозрительный огонек любопытства в его глазах и решил, дабы не провоцировать коллегу, ответить честно: — Я — нет! Не видел таких деревьев.

— Ну вот! — обрадовался Ракитин. — Видишь — значит, порядок! Отдыхай!

Юрий Павлович Тимофеев внимательно посмотрел на коллегу, озадаченно погрыз кончик карандаша. Потом вставил его в ухо. Покрутил, исправляя ауру.

— Псих! — резюмировал он, — Слышь? Забирай еще одного психа, начинающего. Шагайте в отделение, с глаз долой. У меня до конца смены — полчаса. Ну вас на хрен с вашими приколами! Этот новенький — тихий. Сопровождения не требуется.

— Рыцарей видел? — заинтересованно спросил Ракитин у Гошки Антоновича.

Тот обреченно кивнул в знак согласия.

— Видел! — признался он. — Только мне никто не верит…

— Я — верю! — успокоил Игорь Борисович. — Пойдем, расскажешь все подробно.

Он открыл дверь «приемного пункта», выпуская новенького. Гошка встал с места, поплелся вперед, абсолютно не интересуясь тем, что происходило вокруг. Шок от пережитого в забое, от смерти товарищей был настолько велик, что Антоновича уже ничто не трогало.