Бурцев поднял руку, рявкнул хорошо поставленным воеводским голосом:

— Сто-о-оять! Вашу мать!

«…Ать! ...ать!» — разнеслось над Волховом.

Как ни странно, но они остановились. Наверное, от удивления, что вот он, один-одинешенек, пеший, неоружный, кричит на них и еще на что-то смеет надеяться. Однако гомон стих. Залитые глаза выражали интерес. Что ж, уже лучше — можно начинать переговоры.

— Что нужно, новгородцы?! — Тут главное давить до конца и ни в коем разе не выказывать своего страха.

Бурцев страха не выказывал'. Бурцев сам пошел на толпу. Поджилки, правда, тряслись, но со стороны заметно не было. Шаг был твердым, решительным. Раз, два, три шага... Хватит.

После недолгой заминки навстречу выступил Мишка. Ухмыляется Пустобрех, чувствуя за спиной безликую, безвольную силу, поигрывает дубинушкой, тоже идет уверенно, вразвалочку. Но глазенки все ж-таки бегают...

— С князем Александром говорить хоти-и-им! Пусть ответ держи-и-ит!

Пустобрех повернулся к толпе, призывно взмахнул дубинкой, будто дирижерской палочкой.

— Пущай ответит князь! — раздались зычные голоса.

— Пу-щай!

Ага, у конопатого тут еще и группа поддержки имеется! Это хуже...

— Нету князя! — во весь голос гаркнул Бурцев. — Я за него!

— А кто ж ты таков? — недобро сощурил глаз Мишка Пустобрех. Дубинка в его руках так и ходила из ладони в ладонь. Руки у парня, видать, здорово чесались.

— А то не знаешь, Пустобрех? Воевода княжий. Василием кличут.

— Это-то нам ведомо. А вот откуда ты взялся на наши головы, воевода Василий? Кто твои отец-мать? Иль ты бесов сын, как о тебе люди говорят?