— Откуда взялся? Отец-мать? — Бурцев хмыкнул. Ага, так вам и выложи о себе всю подноготную...

Ни к месту, ни ко времени вспомнилась былина о Ваське Буслаеве. Зачин сказания так и рвался с языка. А что? Чем не легенда для нездешнего чужака. Бурцев не удержался — продекламировал насмешливо, глядя прямо в глаза Мишке:

— В славном великом Нове-граде, а и жил Буслай до девяноста лет... То мой отец, Пустобрех. Ну, а мать — Амелфа Тимофеевна. Доволен теперь?

— Брехня! — пьяно вскричал кто-то.

В передние ряды протолкался лохматенький, щупленький — соплей перешибить можно — нетрезвый человечек с изъеденной оспой лицом и оттопыренными ушами.

— Это я! Я Васька, Буслаев сын! Это мою маманьку Амелфой Тимофеевной кличут! Что же такое деется, люди добрые?!

Крикнул — и юркнул обратно в толпу. Вот блин! Васька Буслаев! И смех и грех! Да и ты тоже, Васек, хорош! Сглупил, сглупил. Былинок в детстве перечитал...

Толпа недовольно ворчала: самозванцев здесь не жаловали. Значит, один-ноль в пользу Мишки Пустобреха. Нужно срочно набирать очки.

— Хватит лясы точить, новгородцы! — рявкнул Бурцев. — Говорите, чего надо, и разойдемся подобру-поздорову!

— Подобру-поздорову — это уж навряд ли, — осклабился Мишка. — А для начала нам надобен бесерменин княжий Арапша!

— Зачем?

— А живота его лишить хотим. Дабы впредь девок новгородских не портил.

Бурцев нахмурился. Что еще за чушь?! За княжьими дружинниками никогда подобного беспредела не водилось, а за татарскими союзниками Ярославича — и подавно. Жесткая школа ханских туменов, где казнят за малейшую провинность, не проходит даром: дисциплины в степняцких отрядах будет поболее, чем в разбитных новгородских ватагах.

— Где та девка? Покажите ее! — потребовал Бурцев. — Устроим разбирательство по всей строгости. Кто виновен — накажем.

Мишка замялся. Ясное ведь дело: никакой девки нет и в помине. Есть провокация. Дешевая и безграмотная притом! Но Пустобрех-то этого нипочем не признает. Тем более прилюдно.