Дело-то известное: побежденные пытаются одержать верх над победителями не мечом, а звонкой монетой. Экономически удушить, так сказать. А новгородская знать спит и видит, как бы наладить с прусской Ганзой выгодную торговлишку. Любой ценой наладить. Но цена, блин, тут одна: неудобного Александра Ярославича — долой, изрядный кус новогородских земель — под власть ливонцев, да еще, глядишь, начнет немчура новгородцев в католичество обращать. Вот тихо-незаметно и превратимся в орденскую провинцию...

Мелкие своеземцы — владельцы сябров-складников

Бурцев думал невеселую думку и меланхолично постукивал ногтями по дубовой доске стола. На столе пусто: пировать — это, пожалуйста, в другое время и в другом месте. Здесь же о деле разговоры говорятся.

Слово держал Данила. В неизменной своей монашеской рясе, с вечной берестяной грамоткой в высохших руках. Говорил ученый муж спокойно, тихо и рассудительно. Но о тревожных вещах говорил:

— ...Вот с тех пор ни один новгородский купец, что за Царьград ушел, и не возвращался. И паломники, отправившиеся в Ерусалим-град, тоже сгинули безвозвратно в Святых Землях. Ни слуху, ни духу, ни весточки какой от них...

Фигово... Бурцев перестал барабанить пальцами — пальцы сами сжались в кулак. Все это тоже смахивало на какие-то хитроумные вражеские козни. А что? Северную торговлишку Новгород, а с ним — и вся Русь, считай, уже потерял. Если еще и добрый старый путь «из варяг в греки» им перекроют — совсем ведь кисло станет! Сейчас вот за Царьград русичей не пускают. Потом — к Царьграду не доберешься, а там — и выход на Черное да Азовское моря блокируют. Запрут Русь в одном котле с безжизненной Степью, отрежут от Европы и богатых восточных стран...

— Что в орденских владениях слышно? — хмуро поинтересовался Бурцев.