— Ага, бабушка. Теперь признала? Я это, я. Ты тогда не побоялась помочь разбойнику лихому, хотя тогда он еще лихим-то и не был, и мамку мою сберегла и мне помереть не дала. Так я долги всегда возвращаю и добрые и недобрые, всем сполна воздаю.

— Знать с отцом лихим делом промышлял, коли места эти так хорошо знаешь?

— Ходил с шайкой, не без того, да только какой из меня лихой-то. Мальцом десяти годов был, когда отца моего со старухой обвенчали. А мамка померла раньше. С обрыва однажды сорвалась да шею сломала. Когда отца осудили, остался я на улице. Подобрал меня один умелец, Стилетом прозывался. Знатный был убийца. Не слыхала?

— Нет.

— Ну оно и понятно, он по городам хаживал.

— И что же, он тебя своему ремеслу обучил?

— Было дело.

— И людишек ты со свету сживал?

— И до этого едва не дошло, да Бог миловал, — вздохнув проговорил парень. — Жизнь-то она переменчивая. Сложилось так, что оказался он по другую сторону.

— Это что же в стражники пошел?

— Не. В стражники он не пошел. Стал он дознавателем святой инквизиции.

— А ты?

— А я так с ним и остался, чином оно конечно помладше. В помощниках я.

При этих словах, брезгливое выражение укоренившееся было на ее лице сошло на нет, и теперь на парня взирали наполненные страхом глаза.

— Э, э, бабушка Ария. Ты это брось. Что же по-твоему, как инквизитор, так и сразу на костер вознесу. То что ты колдунья никак не доказано, и в пособничестве нечестивцам ты не уличена, а то, что староста с молчаливого одобрения падре там наговорил ни о чем не говорит. Горе у человека, вот он и распалился.

— Значит, добром решил отплатить?

— И да и нет.

— Как это?

— А вот так. Отплатить-то за добро это стояще, но вот только есть еще и закон Божий.