Если бы было проведено дознание и вина твоя была бы доказана, то это одно, а вот так без суда, это совсем другое. А какое дознание там можно было провести? Все кипят как вода в котле, никто рассудка слушать не хочет, падре в сторонку отошел. Да объявись я там хоть трижды инквизитором, то слушать меня никто не стал бы, оно конечно если бы я тебя колдуньей нарек, то тогда, да. А как захотел бы дознание провести, то меня самого чего доброго на костер вместе с тобой определили бы.

— Значит, ты за справедливость?

— За справедливость. В том клятву Господу нашему давал, за то и на смерть пойду.

— Странный ты.

— Ага. Сын душегуба. Сам душегуб. А стою за правду. Да только мне повстречался человек, который мне глаза сумел раскрыть и путь истинный указать.

— И кто же?

— Падре Патрик, он потом еще и епископом Йоркским был.

— Это тот которого в еретичестве обвинили, а потом на божьем суде оправдали?

— Он бабушка. Ты не представляешь, какой это человек. И ведь сам Господь за него. Я тогда на площади был и все видел. Шел себе человек прохожий, взял да откликнулся на зов падре, никто ничего еще и понять не сумел, а поединщик, что инквизицией выставлен был, уже лежит мертвый, в честном бою убитый.

— И как же у тебя рука поднялась на столь тобой любимого человека, донос написать?

— А ты откуда…

— Поживи с мое, еще не то узнаешь. Так, что? Так было?

— Не у меня, — потупившись, пробормотал инквизитор. — У брата Адама.

— Это Стилет который? — Парень только кивнул. — А ты что же, в сторонке решил отсидеться?

— С ним я был. Да только, падре такие вещи говорил, что в поперек учению Церкви выходило.

— Знать понял ты, что ошибался.

— Понял.

— А Стилет твой?

— Брат Адам он, не Стилет больше. И он понял. — Он еще некоторое время растерянно смотрел на рдеющие еще угли костра, которые уже начали подергиваться серой дымкой золы, но потом взбодрился и обернулся к бабке. — То дела прошлые. Ты лучше скажи, что там на самом-то деле приключилось?