Лангобард Гримвард усмехнулся — как всегда, когда они с Хагеном расходились во мнениях, в его улыбке скрывалась ирония. Однако, послушно склонив голову, он спрыгнул с седла в мокрый, вязкий песок. Конь облегченно фыркнул, освободившись наконец от тяжелой ноши.

Остальные всадники тоже спешились. Войско Хагена состояло из представителей самых разных народов: белокурые великаны с севера, маленькие, жилистые темноглазые южане, даже гунны — желтокожие, с чуть раскосыми глазами. Ни один рыцарь не походил на другого: если бы кто-то захотел воочию созерцать все разнообразие народностей мира, отряд послужил бы ему великолепным примером. И все же что-то объединяло их всех. Казалось, эти воины были братьями — но не кровные узы сплотили их, а сообща пережитые тяготы и страдания.

«Да, — подумал Хаген, — последние две недели принесли много невзгод». Он грузно опустился на влажный, холодный песок. Давно ли он в последний раз так же сидел на этом берегу, глядя на воду? Два месяца назад? Ему они показались куда длиннее — скорее два года или нет, два человеческих века, два столетия. Тогда тоже небо было серым, сплошь затянутым тучами, а на полях лежал снег: была еще зима. Было куда холоднее, чем теперь. Но сейчас он мерз сильнее.

Хаген попытался отогнать прочь мрачные мысли. Но тьма окутывала его душу до самой глубины, как болезнь, от которой невозможно было излечиться. Неужели два месяца могли так перевернуть его жизнь, что теперь, возвращаясь домой, он не испытывал радости, будто дом стал чужим?

Нет, мир не изменился. Он сам стал другим.

Дело было не в том, что тени казались ему мрачнее, и не в том, что земля стала беднее, а холод болезненно впивался в самое сердце. Что-то изменилось в нем самом, в его душе.

Негромкий скрип песка под чьими-то шагами прервал его мысли. Рука невольно потянулась к перевязи.