— Не помешаю, господин? — Это был Гримвард. От взгляда лангобарда, разумеется, не ускользнуло инстинктивное движение Хагена. Иные расценили бы его как привычку воина быть все время начеку, но в действительности это говорило о крайней степени его усталости. Гримвард промолчал, сделав вид, что ничего не заметил.

Хаген откинулся назад, облокотившись на локоть.

— Нет, присаживайся. Только забудь слово «господин». По крайней мере когда мы одни.

Гримвард опустился рядом, зачерпнул рукой горсточку песка:

— Трудно будет к этому привыкнуть.

Хаген недовольно хмыкнул:

— Мы же не в Вормсе! Целых два месяца ты называл меня просто по имени, и я не вижу причин это менять только потому, что теперь мы почти дома, — Он помолчал, глядя на свинцово-серые волны, — Дома…

— В твоем голосе сквозит горечь, господин… Хаген, — быстро поправился Гримвард, — Ты не рад возвращению в надежную крепость?

Хаген глубоко вздохнул. Тень пробежала по его лицу. Как и Гримвард, он задумчиво погрузил руку в песок.

— В надежную крепость… — пробормотал он. — Неплохо сказано, Гримвард, — но чего стоит такая надежность, если она заканчивается за ее стенами?

Лангобард промолчал. Десять дней они двигались вдоль берега реки, избегая городов и деревень. Такова была воля Хагена, и воины его считали, что предводитель отдал этот приказ из-за внешнего вида войска. Полные сил и надежд, отправлялись они в поход два месяца назад — блистая оружием, с решимостью на лицах. Теперь же они были лишь кучкой изможденных, усталых людей — жалкая пародия на отряд, некогда покидавший Вормс. Они возвращались домой с победой, но выглядели проигравшими.

И рыцари думали, что Хаген из Тронье не хочет показывать людям, в каком жалком состоянии пребывает его войско.

Но Хаген поступал так не только поэтому. Истинная причина была иной, куда более простой. Его душа была исполнена горечи, и все пережитое за шестьдесят дней похода вдоль границ империи лишь усиливало ее. Неизвестно когда и где нанесенная Хагену рана открывалась все шире. Разумеется, он был героем, вождем, в которого верил народ. А он одновременно восхищался своим народом и страшился его, страдая под бременем славы, о чем догадывались лишь немногие друзья. Но, быть может, на самом деле он страшился самого себя?