— Вормс не так уж надежен, — внезапно проговорил Хаген. К удивлению Гримварда, в его голосе не прозвучало ни горечи, ни гнева. Он просто утверждал очевидное. — Как ты можешь говорить о безопасности, когда страну разоряют банды разбойников, а у границ пахнет войной так, что тяжело дышать?

— Войны не будет, — возразил Гримвард, — А…

— Ты ошибаешься, — спокойно перебил его Хаген, — Поверь мне, друг. Твои соотечественники в Паннонии давно уже поглядывают на наши земли и богатства, Рим только и ждет повода нарушить мир, а на востоке саксы всегда готовы прибрать к рукам то, что упустит римское войско.

Если бы кто-то иной обратился к нему с подобной речью, Гримвард не раздумывая выхватил бы из ножен меч и слова были бы оплачены кровью. Он давно покинул родину — больше пятнадцати лет назад, из которых последние восемь провел при дворе короля Гунтера, а последние пять был другом Тронье (о чем в Вормсе знали немногие). Но за все эти годы родина не стала ему чужой. Гримвард был рожден крепостным и жил как раб до тех пор, пока не попал в Бургундию. И хотя его страна и его народ принесли ему горя не меньше, чем иному — злейшие враги, он любил свою родину. Наверное, потому, что родная земля была единственным имуществом раба. Он не одобрял политику Рима — политику завоевания и разорения, но не мог допустить, чтобы о его родине говорили с презрением. В этом они были с Хагеном едины, и Гримвард знал, что слова друга не имели целью задеть его лично.

— Война будет, Гримвард, поверь мне, — повторил Хаген, — Я это чувствую, — Он быстро вскочил на ноги. Повернув голову, прищурился, вглядываясь в даль. От воды поднимался густой серый туман. — Пусть люди отдохнут, — продолжал он изменившимся голосом, — Нужно почистить лошадей и сменить одежду. Нельзя допустить, чтобы издалека было видно, что я привел в Вормс горстку оборванцев.