- Вздор! - посему и заорал Стасик, порывисто убегая из кухни в спальню; время уже вовсю подпирало: пора, брат, пора... - Чушь собачья! Не был я другим! И не буду! Поздно! Поняла? Хочешь - живи с таким, не хочешь гуляй по буфету. Арривидерчи, Рома! - Этими "буфетами" и итальянскими крылатыми словами Стасик, хитрый дипломат, Талейран доморощенный, _снижал_ ситуацию. Орать орал, злиться злился, но контролировал ход ссоры, думал о последствиях.

И параллельно поспевал одеваться: мокасины, джинсы, рубаху - импортную кожу для выставок и вывесок.

- Все! К черту! А этой дуре передай, что она дура! Хочет замуж скатертью дорожка!..

И хлопнул дверью.

Не слишком сильно, не чересчур.

И вот сейчас, жарким сентябрьским вечером, катясь мимо роддома номер один, где некогда явилось на свет прелестное создание по имени Ксения, ручки с перевязочками, ножки пухленькие, глазки мамины, носик папин, в кого только выросла - о дочь моя, ты вновь меня порочишь! откуда цитатка?.. - постояв на светофоре у Электрозаводского моста и нырнув в узкую и почти безмашинную трубу Яузской набережной, двигаясь по ней с дозволенной скоростью сорок км в час, Стасик с грустью думал, что в его отлаженной, как дорогие швейцарские часы "Роллекс", жизни происходят какие-то не предусмотренные им самим сбои, слишком большую силу забрали предлагаемые обстоятельства, давят со всех сторон, загоняют в угол бедного актера.

А он и вправду бедный.

Бе-едный, говорит Кошка, тянет слово с "жалистной" интонацией, отчего и впрямь начинаешь чувствовать себя несчастным сиротинкой, но не брошенным, не брошенным, поскольку есть кому пожалеть.

Впрочем, Кошка в последнее время подраспустилась, тоже все с претензиями лезет, то ей не то, это ей не это. Слишком распотакался...