- "Не верю" - это из Станиславского, птица моя сизокрылая, - ласково объяснил он дочери. Шуткой, дурацким алогизмом он действительно хотел ее успокоить, сбить с темпа. - Ты сфальшивила в интонации. - Передразнил: "Я все слышала!"

- Прекрати паясничать! - Ксения кричала, накаляясь, и красные пятна вспыхивали у нее на лице, как предупреждающие сигналы светофора. Она была блондинкой, в мать, и тоже белотелой и белолицей. Стасик отлично знал про это пигментное свойство кожи у жены и у дочери, знал, что Ксения злится всерьез, на полную мощность, но, как бесшабашный "водила", не затормозил даже, погнал дальше на прямой передаче.

- Тебя раздражает, что я спокоен, что я не бьюсь в истерике, что я не требую твоего избранника к священной жертве, что я, наконец, не даю тебе родительского благословения? Так, птица?

- Нет, не так! - Ксения сузила глаза до щелочек и - вот вам еще одно банальное сравнение: она стала похожа на пантеру перед прыжком. Во всяком случае, так подумал Стасик - про пантеру. - Меня раздражает, нет, меня просто бесит твое постоянное фиглярство, твое дешевое актерство. Ты ни на секунду не выходишь из какой-то дурацкой роли, непрерывно смотришь на себя со стороны: мол, каков? Да никакой! Пустой, как барабан. Ничего понять не хочешь. И не можешь уже, не сможешь, поезд ушел...

Дело пахло _большим_ скандалом, а такого Стасик не желал. Роль следовало менять на ходу.

- Постой, постой, - участливо-озабоченно сказал он. - Ты что, серьезно - про замужество? Если так, давай сядем, поговорим... - Он оттолкнулся плечом от шкафчика, машинально, боковым зрением отметил на теле у предплечья темно-красную полосу, шагнул к дочери, развел руки: - Ну, Ксюха...