Какого лешего вникал, спрашивается?

Нет, не туда я пристроил словарь. Найдут и выкинут. Уж больно вид у него непрезентабельный. Корешок кто-то залепил тряпочкой накануне Кронштадтского мятежа, нижний край подмочен и подсушен, предположительно, в конце второй мировой, местами имеются потертости и замшелости.

Поразмыслив, решил: пусть живет в сумке.

Защелкнув замок, поднял глаза и обнаружил в дверном проеме тещу с застывшим лицом. Что еще стряслось? Секунды две мы молча смотрели друг на друга. Наконец губы ее шевельнулись.

– Шашлыки есть нельзя, - глухо известила она. У меня сразу отлегло от сердца.

– Не буду, - заверил я.

Крайне легкомысленный ответ. Выпуклые водянистые глаза Эдит Назаровны стали беспощадны. Еще немного - и с волевых генеральских уст сорвется сухое: «Расстрелять». Не сорвалось.

– Капли жира падают на угли, - проговорила она, глядя на меня так, словно я был в этом виноват. - И дым получается канцерогенный.

– Эдит Назаровна! - жалобно взвыл я. - Да мы бы тогда еще в неолите от рака вымерли!

Ну и зачем ты взвыл, правдолюбец? Не знал, что последует?

– То есть? - вскинулась она.

– Первобытные охотники - они ж поголовно мясом питались. Испеченным на угольях!

– Да может, тогда рака еще не было!

– Потом изобрели?

– А что же, - зловеще сказала она. - Может, и изобрели. Откуда мы знаем?

Опомниться бы, кивнуть, согласиться…

– А Святослав Храбрый? - вместо этого запальчиво спросил я. - Он в походах одну конину на костре пек! Припасов не брал…

– А от чего умер?

– Голову отрезали.

– Вот, - сказала она. - А иначе бы от рака. Я не нашелся, что ответить.

– По телевизору передали! - с победным видом выложила теща главный козырь. - Что ж они там, врать будут?

– Эдит Назаровна! Да их поувольняют к лешему, если они хоть раз правду скажут!

– Но ведь надо же чему-то верить!