Лица гладиаторов были угрюмы и сосредоточены, но не растерянны. Ни один из боевых товарищей не выказывал страха, ни тайного, ни явного. Это положительный знак. Значит, в предстоящем сражении при Брадане, он может полностью доверять им, как это случалось не раз.

Спартак снова осмотрел далёкий горизонт из-под ладони. Там, где вечерний небосклон сливался с лазурью морской глади, по-прежнему было пусто. Только у берега колыхалось десятка два рыбачьих лодок. Местные жители выгружали дневной улов, собираясь передать его войску гладиаторов.

Прекрасный вороной нумидийский конь под Спартаком внезапно всхрапнул и заплясал над обрывом на краю дюны, вздымая тонкими точёными ногами фонтаны песка. Фракиец натянул поводья и, взъерошив коню холку, склонился и что-то шепнул на ухо. Жеребец угомонился, не переставая, однако беспокойно прядать ушами на каждый металлический лязг оружия и доспехов.

Вдруг Спартак встрепенулся и указал рукой в море:

— Парус!

— Неужели корабли пиратов? — обрадовалась за его спиной Мирца.

Однако радость её оказалась недолгой. На рейде возле берега встал лишь один корабль. Несмотря на сгустившиеся сумерки, Спартак хорошо рассмотрел очертания судна и вымпел на мачте, и радостно прошептал:

— Синдбад, друг!

Он развернул коня и, махнув в сторону загорающихся на побережье костров, приказал:

— Возвращаемся в лагерь!

Кавалькада сорвалась с места и, вздымая песчаные тучи, скатилась с дюны в долину, где среди оливковых рощ, раскинулась армия восставших рабов.

* * *

Скоро полночь, но Синдбад не ложился. Он неслышно прогуливался по палубе, держа в одной руке обнажённую саблю, а в другой — потайной фонарь, и время от времени пристально вглядывался в близкий берег, окутанный ночной мглой.