Голос звучит более или менее прилично. А то, что все мое тело покрылось испариной, ему не видно, надеюсь.

Прошло сто лет. Я пристально смотрел на него, ему тоже не требовалось отводить глаза. Я ждал. Ждал, пока щелкнет тумблер в его мозгу, как будто опустил три монетки в щель автомата: выиграю или нет?

Ни на миллиметр не опуская револьвера, он спросил:

- Где твой отец?

- В больнице.

Опять пауза.

- И сколько он там пробудет?

- Не знаю. Возможно, два-три месяца.

- Он умирает?

- Нет.

- А что с ним?

- Он попал в автомобильную катастрофу. Неделю назад. У него сломана нога.

Еще одна пауза. Револьвер все еще наготове. Метались какие-то дикие мысли: это несправедливо - вот так умереть! Однако сплошь и рядом люди умирают именно так.

Возможно, только один на миллион заслуживает смерти. И вообще смерть по сути своей вещь абсолютно неправильная. Но некоторые ее обличья совсем никуда не годятся. А убийство - и в этом я был совершенно уверен - является самой несправедливой формой из всех.

В конце концов он произнес гораздо более мягким тоном:

- Кто будет тренировать лошадей этим летом, если твой отец не успеет поправиться?

Только долгий опыт работы с хитрыми дельцами, которые в нужный момент то мечут гром и молнии, а то притворяются кроткими овечками, чтобы достичь вполне реальных целей, удержал меня от шага прямо в пропасть. Почувствовав облегчение от такого безобидного вопроса, я чуть не выдал ему правду: что еще ничего не решено. Он тут же и пристрелил бы меня, как я потом понял, потому что хотел иметь дело в Роули-Лодж исключительно с главным тренером. Временные заместители, похищенные по ошибке, были слишком опасны, их нельзя было оставлять в живых, они могли наболтать много лишнего.

Инстинкт заставил меня ответить, что сам буду тренировать их, хотя я не имел ни малейшего намерения заниматься этим после того, как подберу себе достойную замену.