- Цепляешься к словам, Женечка... Допустим, они играют с нами. Правила игры они нам изложили, только мы не поняли, что это игра, и принимаем все слишком всерьез. Или скажем, разыгрывают нас. Юмор у них такой. Хлебом их не корми, дай пошутить над инопланетниками.

- По-моему, немного громоздко для розыгрыша, - сказал Лепешев. - И вообще какой-то плоский юмор.

- Так то по-твоему, - резонно возразил Вебер. - Может быть, мы другого не понимаем. А что касается громоздкости, так это по нашим масштабам громоздко, а по их - в самый раз.

- Ты всерьез так считаешь? - удивился Лепешев.

- Не знаю, - сказал Вебер. - Ни черта я теперь не знаю. Сейчас мне думается так. Через десять минут я придумаю что-нибудь похлеще. Не думай, что я один - мы все тут растерялись...

- На Земле та же картина, - сказал Лепешев. - Все пребывают в растерянности. Весь Совет в растерянности. Ты видел когда-нибудь Совет в растерянности? Страшное зрелище...

- Знаешь что, Женя, - сказал Вебер, - отдохни-ка ты сегодня. Поваляйся, подумай. Альбомы полистай, у тебя в каюте лежат. Терминал туда поставили - если понадобится... Дурацкое все-таки у нас положение: информации море, а ясности нет никакой.

В каюте Лепешев погасил свет и подошел к иллюминатору. Тяжесть на станции была ориентирована так, что планета, казалось, нависает сверху прекрасным бело-голубым куполом, зонтом, прикрывающим станцию и людей от мрака и холода глубокого космоса. Лепешев за свою жизнь видел вот так, вблизи, не менее трех десятков самых разных планет, но никак не мог к этому зрелищу привыкнуть, как нельзя привыкнуть, например, к Сикстинской Мадонне... И еще он в который уже раз попытался представить себе, что чувствовали, что испытывали те, кто впервые со стороны увидели сначала свою, а потом и иные планеты: Гагарин, Борман, Сайков, - и в который раз не смог...