То есть опять же маячит в сторонке пронырливая тень самозванного пастыря. И Рогофф в конце концов решил смириться с ней. Пастырь, так пастырь, самозванный - ну что ж, пусть будет самозванный. Интересно, подумал затем Рогофф, если тех, прежних Писателей ставили бы к столбу позорному на три дня, меньше бы они стали писать или больше? И решил, что, наверное, больше. Потому что столб, как ни странно, дает пущую уверенность в своей Писательской правоте. Столб грехи самозванства искупает и пастыря благословляет. А Рогофф в ответ, неожиданно для самого себя, благословил свой столб. И покой снизошел в его душу...

Ну а если подойти к этому вопросу с другого бока (покой мыслям течь совсем не мешал), то и не приваживать агнцев посторонних к своим играм Писателю никак нельзя. Слову непозволительно оставаться бездомным, сказанное одним, оно должно влететь в другого и поселиться у него между ушами. Сложить крылышки, зарыться в извилины и дожидаться удобного случая, чтобы дать всходы. Какие - знают только самые хитрые Писатели. Рогофф, хоть и не был столь самонадеян, но тоже начинал догадываться - какие.

- Анета! Анета!

Вдоль скамеек семенила нарядная бабуля, беспокойно озираясь вокруг. Искала кого-то. Наверное, сбежавшую болонку, испарившуюся по неотложным собачьим делам. Рогофф равнодушно проводил бабушку взглядом. Через минуту та уже шла обратно, по другую сторону бульвара, которую Рогофф видеть не мог.

- Анета! Где же ты, золотце мое?

- Бабушка! Бабушка я тут.

Детский голосок прозвучал совсем рядом, где-то позади столба.