Так что с породой все ясно. Дальше будет больше - вслед за уголовниками примутся за отрыжки и язвы гигаполисов. Это только вопрос времени. Нет, действительно, Писателю за новейшими технологиями не угнаться, соперничать с ними - бессмысленно, это надо признать и больше не пытаться запрягать себя в чужой воз.
Самозванным пастырем Рогофф не был и не будет.
Да только позволят ли ему теперь вообще Писать? После столба? И для кого ему Писать, если гигаполис однозначно продемонстрировал, что не для кого? Сомнения грызли его, как изголодавшиеся суслики-мутанты.
Рогофф встретился взглядом с мальчиком, внимательно рассматривающим его. Ребенок лизал мороженое, прижмуривал то один глаз, то другой и обходил столб кругом. На мордашке его был написан живейший интерес. Рогофф вдруг улыбнулся мальчугану, сам не зная отчего. Может, этот пацаненок когда-нибудь станет его читателем, как знать.
- Дядь, хочешь мороженого? - заговорил, наконец, мальчик.
- Хочу, - ответил Рогофф, тут же ощутив голод.
-- А я тебе не дам. Так что заткни ойло, - грубо закончил разговор мальчик, повернулся и убежал.
Рогофф стер улыбку с лица. Маленький паршивец. Вырастет, превратится в ту же отрыжку. В Смерть Писателя.
Заткнуть ойло Рогофф никак не мог. Писательство само по себе есть фигура "не могу молчать". Правда, Рогофф подозревал, что "не могу молчать", так же, как и магия Слова, - элемент какой-то сложной игры, в которую Писатель играет сам с собой. И не может перестать играть, потому что в игре этой - все. Весь он, с потрохами. Рогофф достоверно, по опыту, не знал (не мог знать), но догадывался: Писатель, переставший Писать, - жалкое существо. Со множеством страшных, несовместимых с полноценной жизнью дыр в броне личной экзистенции. Жуткая вещь.
Рогофф попытался размять затекшие мышцы. Получалось плохо. Какой вид он будет иметь к концу третьих суток позора - даже представить больно.
Однако неуловимое Писательское бесстыдство неистребимо присутствовало и здесь. Потому что поза "Не могу молчать" требует зрителей и соучастников. Писатель приучает к своим странным играм многих и многих, будучи непробиваемо уверенным в том, что его Писательские интенции - отличный строительный материал для залатывания прорех в чужих экзистенциях - этих самых многих. В подобной уверенности есть что-то беспардонное. Даже если он самый умный.