Я посадил свою машину на площадку перед его хибарой, стоявшей на дымной городской окраине среди полуразрушенных домов, отбрасывавших в густом тумане глубокие зеленовато-желтые тени. Вокруг стоял рев промышленного транспорта, не снабженного глушителями.

Прежде чем позволить Бетти выйти, я вытащил из ящика станнер. Таблички на двери никакой не было, но на наш стук открыл Адзель собственной персоной.

- Милости прошу, милости прошу, - приветствовал он.

Свет из приоткрытой двери упал на его чешую, и она заиграла всеми цветами радуги. Наружу вырывались пары фимиама. Адзель заметил мою пушку.

- Почему ты вооружен, Джимми?

- Здесь довольно темно, - ответил я, - и в таком криминальном местечке, как это...

- Разве? - Он был удивлен. - А мне бандиты никогда не досаждали.

Мы вошли. Он махнул рукой в сторону циновок на полу. Эти циновки, а также пара дешевых столов и книжных полок, сотворенных из разного хлама и забитых старинными рукописями и кассетами, составляли всю его обстановку. Старая японская ширма, совершенно позорная, огораживала угол, где располагались миниатюрная плита и какой-то сложный туалет. На стене висели две репродукции: какой-то пейзаж и изображение сострадательного Будды.

Адзель суетился вокруг нас, приготавливая чай. Он никак не мог приспособиться к такой тесноте. Пару раз я вынужден был применить всю свою ловкость, чтобы он не огрел меня хвостом. (При этом я ему не сказал, иначе он полчаса бы извинялся.)

- Я так рад, что вы зашли, - гудел он. - Но по твоему звонку я понял, что у вас какие-то неприятности.

- Мы надеемся, ты нам поможешь успокоиться, - отозвалась Бетти.

Я же чувствовал некоторое раздражение. Разумеется, Адзель был отличным парнем, но, мне кажется, мы с Бетти вполне могли утешить друг друга. Последние несколько недель мы виделись так редко.

Тем временем Адзель накрыл на стол, если так можно выразиться. В его чайнике было пять литров, и, вероятно, именно потому, что он прошел курс микрометрии, он так свободно обращался с крошечными чашками и провел церемонию чаепития на высшем уровне. Последовало приличествующее случаю молчание. Я зажег сигарету. Возможно, это очаровательная традиция, но разве не из-за восточных обычаев на меня обрушились тридцать три несчастья?