— Помнишь наше прошлое Рождество? — спросил он. — Я тогда так объелся, что едва поднялся из-за стола. А ты все рассказывала о маме, о дедушке, обо мне…

— А потом Джонни принес альбом с фотографиями, — чуть слышно сказала бабушка Ангелина.

Рон кивнул.

Они молчали так долго, что автоматика притушила свет, решив, что люди заснули. Но Рон встрепенулся, и матовые лампочки вновь накалились.

— Скоро новое Рождество. И Новый год. Ты веришь в чудеса, бабушка? Я помню, ты всегда мне говорила, что они есть… Я помню твои чудеса…

На стене ходики звонкими щелчками отмеряли время. И Рон вдруг понял, что если бабушка умрет, то эти старинные часы остановятся. И тогда умрет сам дом — ведь ходики — это его сердце.

А вместе с домом умрет и время.

Время его короткого детства.

Темной тихой ночью за день до Рождества, когда бабушка Ангелина спала, Рон спустился в подвал и до самого утра что-то там делал.

— Просыпайся… — что-то холодное коснулось ее руки. — Просыпайся, бабушка Ангелина.

Она открыла глаза.

Светлое блестящее лицо склонилось над ней.

— Джонни? — выдохнула она, не сомневаясь, что видит сон.

— Это я. Джонни. Друг… — Его голос был похож на голос внука. — Я вернулся, но ненадолго.

— Ты… — Она чуть приподняла голову, пытаясь разглядеть черты его лица. — Где ты пропадал? С тобой что-то случилось?

— Меня сбил кар, когда я переходил дорогу. Но люди подобрали меня и отремонтировали. Если бы не они, я был бы сейчас на свалке.

Она провела сухой рукой по его лицу, поняла, что у него нет одного глаза, а правый висок помят.

— Так я не сплю? Это правда ты?

— Я. — Он улыбнулся ей — она поняла это по его голосу. — Джонни. Твой друг.

— Я так ждала, — она беззвучно заплакала. — Так ждала… Я уже не верила… А где Рон? — спохватилась она, и ее глаза прояснились.

— Он спит. Не надо, чтобы он меня видел,